Лютая коса со знаком мартышки

Боевая коса - Предмет - World of Warcraft

Случайное зачарование. со знаком мартышки (Шанс: %) +52 к ловкости, +39 к выносливости; со знаком орла (Шанс: %) +52 к интеллекту, +39 к. Инвариантный семантический признак высказываний уступительного значения .. руки ни в лютую стужу, ни в чудовищную метель (И. Шухов. Ненависть) и .. невежда познатней, Так он ее еще и гонит (И. Крылов. Мартышка и очки). .. Как ни заплетай косы, девка, а не миновать распле тать (пословица). Лютая коса. Становится +35 к силе, %. 7 со знаком медведя, +52 к выносливости · +35 к силе %. 5 со знаком мартышки, +35 к ловкости.

На Адмиралтейском дворе плясали на цепях корабли. Вихрем разбило окно в кабинете милостивца. Бурными слезами Натуры залило всю коррешпонденцию. Захрустела битая слюда под прыткими ногами слуг; в печи-голландке с узорными синими кафлями заплясал жаркий огонь. Книги, альбумы, атласы, письма, челобитные, записочки разложены сушиться. Егор Столетов тут же в кабинет вкрался, за бумагами. Сестрица Виллима Ивановича Матрена-Модеста забранилась в гневе: Прихлебатели, токмо именем братца моего шалите, в обман вводите добрых людей!

Беду накличете на наше семейство! Была прежде знатной красоткой, да стала стара и сварлива. Дачи у просителей и сама брала, да ей мало давали, больше припасами да рухлядью.

Меня Аполлон в темечко облобызал, Музы зыбку качали, — молвил наглец. Балкша, призвав сыновей, отправилась к брату. Тебе от него кабы не пропасть! Давно приметили Балкша с сынами, что Егорка списывает с важных писем копии.

Виллим Иванович, красавец, сидел покойно в широком штофном кресле — вместо подручей резаны львиные лапы. Слезами родных не тронулся, отвечал с надмением: Коли выкинет пакость, подведу под петлю Егорку! Ростепель сырая, со Мьи-реки кошачьи вопли чаек. За дверьми шут чутким ухом внимал семейному разговору. Приятелю спешно, не без ехидства довел подслушанное. Не особливо дорожит наш милостивец тобой, Егор Михайлович! И с Балакиревым с досады разбранился Егорушка.

А нашел в кабинете письмецо такое важное, сильненькое письмецо, про снадобье из двух травок — красноголовой, с белыми пятнами, и другой, с пятнами синими. Немецкой грамотой писано, рука самого Виллима Ивановича, известной особе адресовано. А кто экстракты[9] важных бумаг, касаемых до ея милости государыни Катерины пишет, а милостивец опосля той докладует? Кто ведет дела в обширной канцелярии: Кто попечитель многим тайным хлопотам, с прямыми выгодами для милостивца и для себя не без интересу, конечно?

Не токмо же амурными виршами шалит — не за то одно ценят и при себе держат и в домашность допустили. И ключи от кабинета отданы ему, Егорушке. Однако и противу благодетеля надобно приберечь за пазухой камень. Не то враз сожрут и косточки выплюнут. Такое время и такая фамилия! Рабьей преданности к милостивцу отнюдь не имел: Доноса же Столетов никак делать не. И так на чертовом колесе Фортуны то возносишься до звезд, то висишь вниз головою, как дурак или предатель.

А о здравии и спасении государя Петра Алексеевича пущай митрополит с долгогривыми монахами и попами молятся, жизнь царева в руце Божией. Дела росска императора славны и громки, лавровый венец позлащен славою, а под лаврами — малые рожки, супругой наставленные. И старшая сестрица Виллима Ивановича, Анна, с которой прежде государь жил, тоже увенчала царственное чело позорными рожками.

Сам же царь немцев навел на Русь, сам уязвлен неблагодарными и злонравными посреди домашности. Люди подлого звания грелись в кабаке с шутом Балакиревым — язык зол, око завистное — и потом судачили, неподобное несли: Ни про кого другого, про самого Хозяина! И кабак тот под государевым орлом — недалече от Монсова дворца на Мье-реке, при самом Адмиралтействе с золотым корабликом.

Балакирев справлял там адмиральский час среди питерсбурхской швали.

Журнальный зал: Звезда, №8 - ЮЛИЯ СТАРЦЕВА - Коль пойду в сады али в винограды

И всякие пропойцы тянулись к его столу слушать, какие такие амурные дела там, наверху, и какие все там подобрались воры и мздоимцы. О, Семирамида Вавилонская, всех героинь древности затмившая славой, о, многих мужей жена невенчанная!

Какие чудеса Фортуна являет! Изведя сына, законного наследника, немку короновал свою, на Монсово счастье. Старый дурак истинно вышел. Были привенчаны и обе царские внебрачные дочери, Анна и Лизавета. Что за пиры были, в ночном небе огненные вензеля, колеса, ракеты, римские свечи! Народ поили от казны полпивом и водкою, а медные деньги бросали сверху в толпу, для потехи. Виллиму Ивановичу на радостях от щедрот государыни императрицы пожаловано камергерство за усердные труды при ея самодержавной милости.

На златообрезной французской бумаге Егор Столетов выписывал лучшим почерком патент, хоть заутра на подпись Отцу Отечества подавай, двуглавым орлом припечатай. Весна в разгаре, счастье взаимности. В селе Покровском в ночных садах соловьи сладостно кличут любезных. В селе Преображенском нежная, как дым, кудрявится зелень в виноградах. На Москве старый, еще от Иоанна Грозного, кабак на Балчуге под елкой.

И там дивились, каким великим людям служит шут Балакирев. А письма нужные вожу от известной особы из Преображенского в Покровское Виллиму Ивановичу и стал опасен: Люди московские крутили головами не без сумнения. Однако вскоре от тех пьяных шутовских речей явился донос в Тайную канцелярию, ябеда от некоторых русских дворцовых людей, бывших на Москве и в Санкт-Питерсбурхе. Многие точили зубы на наглое семейство Монсов.

Боевая коса

Завидовали и его маленькому секретарю — Егор Столетов гордил с низшими, будто сам дворянчик слеплен был из порцелинной белой глины, а не из персти земной, как прочие смертные. Когда государь ненадолго оставил супругу, отъехав смотреть железные заводы, в уютный царский домик в Преображенской слободе пожаловал незваный гость.

Старинный знакомец, ближе некуда тож. Оладейник, пирожник московский, светлейший князь Римской империи. Людей просил услать.

Журнальный зал

Царица из своих ручек потчевала Александра Данилыча кофеем. Добыл я от генерала Андрея Иваныча пакет с подметными письмами, о тебе и камергере твоем затейливое пишут. Ты, мать, старика-то уж совсем за ветошь держишь, загулялась без страху!

И посмотрел на нее цепко и без приязни. В бездыханной тишине тонким звоном серебряная ложечка била о край порцелиновой чашки.

Катерина, сильно задышав, потянулась забрать у Меншикова пакет; гость, осклабясь, отвел ее руки. Я тебя не выдам, не страшись. Ну не роняй, не роняй решпекту, Катенька, ты же теперь самодержица… Мою любовь старинную помни. Ты же перед Самим явилась моя заступница, когда враги на каторгу угнать хотели, клеветы возводили, якобы я миллион украл из казны, Шафирка-барон, иные злыдни… Нынче я ради твоего блага расстарался, ради цесаревен… Миловались котятами игривыми, ровнюшки, а ежели теперь лукавый пирожник их в мяса порубит и старику печево поднесет?

Андреем Ивановичем, из рода Ушаковых, звали начальника Тайной розыскных дел канцелярии. Стало, обер-палач сам тот донос читал? А светлейший дюк Ижорский, князь Римский не знал грамоте — стало, и ему читали, и кто-то еще прознал о заветных сладостных забавах?

О тех песнях дуэтом про неизреченную радость тайной любви, свет противный, про тоскливое сердце, златыми стрелами двойными пробитое… И пустят слух верховой, и до Хозяина дойдет? Мненье ему враги наведут? И венец скатится — и вместе с ея головою, пожалуй? Меншиков крикнул, подхватывая Катерину: С ея самодержавием случился незапный удар.

Придворный медик Блументрост, Иван Лаврентьевич, спешно пустил ей кровь. Царица слегла, и даже опасались за жизнь. Покои пропахли лекарствами, горьким запахом неблагополучия, придворные ходили на цыпочках, сам государь, забросив дела, сидел у постели, а по всем церквам пели молебны о здравии болящей монархини. Меншиков наведался с визитом на шестой день, принес кулечек кислых цитронов заморских, ласково спросил о здоровье ея величества.

Свежий камергер, Виллим Иванович страшно встревожился вестями и велел Егору Столетову отныне писать цидулки в женском роде, будто бы то фрейлина подруге-наперснице отписывает о пустяках. Но вдруг не превозмогал тоски, смуты сердечной и диктовал письмо: И Ваша милость меня неизречно обрадовала письмом. И как я прочел письмо от Вашей милости присланное, то я не мог удержать слез своих от жалости, что Ваша милость в печали пребываешь и так сердечно желаешь письма от меня к.

Ах, счастье мое нечаянное! Рад бы я радоваться об сей счастливой фортуне, только не могу, для того что сердце мое стиснуто так, что невозможно вытерпеть и слез в себе удержать не могу. Я плакал о том, что Ваше сердце рудой облилось так, как та присланная красная лента облита была слезами. Ах, печальны мне эти вести от Вашей милости, да и печальнее всего мне то, что Ваша милость не веру держишь, и будто мое сердце в радости, а не в тоске по Вашей милости, так как сердце Ваше, в письме дано знать, тоскливое.

И я бы рад писать повседневно к Вашей милости, только истинно не могу и не знаю, как зачать писать с великой любви и опаски, чтоб не пронеслось и людям бы не дать знать наше тайное обхожденье. Да и мне сердечно жаль, что Ваша милость так тоскуешь и напрасно изволишь молодость свою поработить. Верь, Ваша милость; правда, я иноземец, так правда и то, что я Вашей милости раб и на сем свете верный Тебе, государыне сердечной.

А остануся и пока жив, остаюся в верности и передаю сердце свое тут самим Монсом начертан пером рисунок: Прими недостойное мое сердце своими белыми руками и подсоби за тревогу верного и услужливого сердца. Прости, радость моя, со всего света любимая! Деревни с крепостными душами, самоцветные яхонты и адаманты, честные камни, во многие тысячи рублей, персидских иноходцев для завода, пряденого золота табакерки, бархаты на камзолы, даже щенят комнатных, аглицкой породы.

И секретарю его Егору Михайловичу по-прежнему знатнейшие вельможи, Лопухины, Гагарины, Долгоруковы, слали записочки с нижайшими просьбами пожаловать к ним обеда откушать и замолвить словечко милостивцу. Ко дню знаменательному апостолов Петра и Павла крепкая молодая натура ея величества поборола недуг, хотя царица часто хворала и не могла распоряжаться ассамблеями. Мощи шли водою по Волхову, Ладоге и Неве. В Усть-Ижоре, где путевой дворец, святыню встречал государь на лодке-верейке. После герцог Ижорский Данилыч выстроил в своих владениях Александро-Невскую деревянную церковь во имя святого покровителя тех земель.

А строение хлипкое, сбитое наскоро, простояло недолго — зажгло его молнией. Несколько старила его бородка, хотя и небольшая, мягкая, цветом чуть светлее волос на голове. Да и сама Нюра в письмах своих никогда не сообщала о нем ничего плохого: И, как бы угадывая, о чем думает Надя, добавил: Вообще там ты будешь у них под наблюдением, и все у них там, в случае надобности, под руками… Да и хирург ведь живет там же: Он в пехоте, в окопах на Юго-западном фронте… Кстати сказать, ваша служба, Михаил Петрович, в этом отношении, как бы сказать, го-раз-до культурнее!.

Да и о военных действиях вашего Черноморского флота что-то мало пишут в газетах: Да, конечно, у нас и чище и куда тише, а что касается военных действий, то есть у нас для этого адмирал Колчак, командующий флотом: Мы именно туда и ходили, но наткнулись на минные заграждения, так что по Варне и одного выстрела не пришлось нам сделать, зато два тральщика потеряли на минах.

Видим, идет миноносец на явную гибель в ту сторону, влево, а в это время другой тральщик, который был правее, тоже фонтаном взлетает на воздух!. Вот что у нас было, а вы говорите: Спасибо, что хоть миноносец Колчак тогда отозвал обратно: Два тральщика потеряли да несколько офицеров и несколько десятков матросов списали в расход, вот и все, весь результат. Спасибо, что хоть миноносец-то уцелел!

Да и некого было: Она была и раскосая и неопрятная на вид, но, как это ни странно было слышать Наде от Нюры, к ней приходил какой-то рябой с черным лицом сверхсрочный матрос. У нас на Черноморском флоте таких дредноутов два: И в Балтийском флоте тоже… А во всем остальном — последнее слово техники!. Целый городок, да и матросы наши — народ отборный, всех специальностей: В тоне, каким говорил это Калугин, была нескрываемая гордость за свой корабль, за свой николаевский завод, инженеры и рабочие которого создали такое совершенное и грозное для противника судно, наконец и за своих матросов, которым вполне послушна такая чудовищная сила.

Он воодушевился, этот двухмесячный моряк, и теперь очень нравился и Алексею Фомичу и Наде. Ведь в корпусе его порядочное число водонепроницаемых перегородок! Калугин поглядел на нее удивленно, перевел глаза на Алексея Фомича, потом усиленно начал мешать ложечкой в чаю. А то пустили их в незнакомых водах на ура, этих наших тральщиков, а под Варной мин оказалось, как картошки в матросском борще… Значит, что же тут случилось?

Авария по нераспорядительности начальства. Кто тральщики посылал, а гидропланов не выслал? Сам наш командующий флотом адмирал Колчак: Против самого Колчака, а не против нашего командира, каперанга Кузнецова. У Кузнецова с матросами вообще столкновений не бывает, он человек умный. Калугин посмотрел на нее внимательно и ответил: В результате чего Колчак и приказал снять с Варны осаду… Так мы и ушли, не сделав ни одного выстрела. С матросами сам ни о чем не говорил, предоставил это дело Кузнецову, ну, а тот постарался политично его замять, точно ропота никакого и не.

За каким именно чертом? Так все и говорили!. Авантюра вроде гебеновской под Севастополем в начале войны с Турцией! Зачем же такие авантюры копировать?

Тут не одни матросы могли возроптать, а и офицеры тоже! Интересуюсь, как художник, то есть мыслящий образами. И, спросив это, Алексей Фомич смотрел на Калугина, ожидая от него рисунка головы, лица, фигуры этого командующего флотом. А я слышу, читаю: Колчак, и даже не понимаю, что это за фамилия такая!

Вот что скрывается под этим таинственным словом! Ведь уголь грузят матросы вручную: Можете вообразить, какой там теперь содом и сколько там пыли! А угля в нашу ненасытную угольную яму, вы знаете, сколько надо погрузить? Кроме того, сколько-то тысяч пудов нефти для машинного отделения… Нефть, разумеется, переливают по особому рукаву с баржи. Так же и насчет нефти, чтобы все-таки не досуха, а кое-что все-таки болталось бы на донышке… Конечно, можно бы нам прямо с приходу и не грузиться, да это уж придумал сам Колчак матросам в наказание… Хорошо будет, если только этим отделаются.

А что непременно опять на Варну пойдем, об этом говорят офицеры. Значит, Колчак предупредил нашего Кузнецова. К экзамену на штурмана, например, мне надо еще много готовиться; также и на минного офицера и прочее. Ведь мое знание морской практики очень слабое: Матросы это, конечно, видят и относятся ко мне снисходительно. Да ведь кадровое морское офицерство, как я убедился, это какая-то замкнутая каста.

Во-первых, они все из дворянских фамилий, есть даже и сиятельства, как, например, князь Трубецкой, начальник отряда миноносцев, каперанг, кандидат в адмиралы… У нас в экипаже есть барон Краних, остзеец. По их понятиям все равно что публичная женщина. И вот, извольте, князь Барятинский, оставить службу: Да и сам я стараюсь держаться с ними не на короткой ноге, а в пределах служебного приличия.

Я ведь совсем не пью и не курю даже… Потом, какие еще у меня есть качества? Я — порядочный гимнаст и хорошо плаваю, чем может похвалиться не каждый из них, кадровых. Недавно мне даже читала чьи-то стихи о взрыве, весьма энергично.

Это про наш Крым! Из времен покорения Крыма Магометом Вторым. Сули пала, Кьяфа пала, Только Деспо в черной башне Заперлась и не сдается. Вам ли спорить, глупым женам? Выходи к паше рабою, Выходи к нему с поклоном! Очень не хочется, а надо, ничего не поделаешь, а то могу опоздать на катер. В комнате стало уже заметно сумеречно, но огня не зажигали. Да и наступающая ночь обещала быть светлой: Надев шинель и взяв фуражку, он сделал от двери общий поклон и вышел, и некоторое время в комнате было тихо.

Нюра улыбнулась строгому тону и виду художника, а Надя заметила: Надо только договориться насчет завтрашнего. Часов этак в девять мы приедем сюда на извозчике, а Нюра до этого времени должна хорошенько выспаться, чтобы быть в надлежащей форме, как говорят цирковые борцы, и собраться.

Потом, приглядевшись к Нюре, насколько позволили сумерки, Сыромолотов добавил: Вот как все это нелепо устроено!. Стоя теперь у камина, поглядывал издали на все с грустью задумчивой.

Рядом шептались два старичка-сановника. Пора и честь знать, вишь сколько процарствовал! Бледное лицо Карамзина вспыхнуло. Что до меня, я только на одре смерти скажу: У вас, сударь, нет царя в голове! Он страдал глухотой, а в последние дни, от расстройства мыслей, глухота усилилась. Шуточка отменная, только едва ли войдет в Историю Государства Российского! Лопухин подставил ухо и, должно быть, услышав имя Лаферонне, понял в чем дело, тоже рассмеялся, обнажая ровные, белые зубы искусственной челюсти, и тленом пахнуло изо рта его как от покойника.

Это был Михаил Михайлович Сперанский. Сперанский обратил на него свои медленные глаза с едва уловимой усмешкой на тонких губах: Этот манифест мне вот где! Николай отрекается для Константина, а Константин — для Николая. Ни в кузов, ни из кузова. Нельзя играть законным наследием престола, как частною собственностью, и покойный государь хоть сколько-нибудь любил свое отечество, которое в двенадцатом году дало ему такие неоспоримые доказательства своей преданности, то как мог подвергнуть Россию… Ну, да что говорить!

Слезы обиды за друга, за брата любимого кипели в душе его, и он с трудом их удерживал. Облокотившись о мрамор камина, опустил голову и закрыл глаза рукою. Должно быть, от нервов. Сделал над собой усилие, проглотил комок и отнял руки от глаз. Dei providentia et hominum confusione Ruthenia ducitur. Карамзин опять закрыл глаза рукою. Ему хотелось плакать и смеяться. Пора умирать, старая Бедная Лиза! С большим портфелем в руках, семеня ножками, маленький, толстенький, кругленький, как шарик, вкатился в комнату князь Александр Николаевич Голицын.

И в темном углу зашевелились три тени дряхлые. А на противоположном конце залы открылась другая дверь из коридора во временные покои великого князя Николая Павловича, и генерал-адъютант Бенкендорф, позвякивая шпорами, скользя по паркету, как по льду, выбежал, весь легкий, летящий, порхающий; казалось, что на руках, и ногах его — крылышки, как у бога Меркурия.

Гладкий, чистый, вымытый, выбритый, блестящий, как новой чеканки монета. Молодой среди старых, живой среди мертвых. И, глядя на него, все поняли, что старое кончено, начинается новое. Вставал первый день нового царствования — страшный, темный, ночной день. Черные окна серели — серели и лица трупною серостью.

В темное утро 13 декабря, сидя за бритвенным столиком, между двумя восковыми свечами, перед зеркалом, взглянул на себя и проговорил обычное приветствие.

Вообще был доволен своею наружностью. Несмотря на двадцать семь лет, все еще худ худобой почти мальчишеской. Длинный, тонкий, гибкий, как ивовый прут. Узкое лицо, все в профиль. Черты необыкновенно правильные, как из мрамора высеченные, но неподвижные, застывшие. Жидкие, слабо вьющиеся, рыжевато-белокурые волосы; такие же бачки на впалых щеках; впалые, темные, большие глаза; загнутый, с горбинкой нос; быстро бегущий назад, точно срезанный, лоб; выдающаяся вперед нижняя челюсть. Такое выражение лица, как будто вечно не в духе: Вот и теперь — потрогал пальцем — ноет; как бы флюс не сделался.

Неужели взойдет на престол с флюсом? Еще больше огорчился, разозлился. Черномазый, полный, мягкий, как вата, казался увальнем, но был расторопен и ловок. Устроил себе кабинет-спальню в библиотеке бывшей половины короля Прусского, комнате, ближайшей к зале Государственного Совета, с которым соединялась она темным коридором.

Расположился, как на бивуаке. Комната была без углов, круглая.